Таких средств он находит два. Первое из них можно назвать проверкой на переводгшостъ. Имея дело с системами искусственно-бытовыми, исследователь выделяет в них дискретный код лингвистического типа. Еще в «Мифологиях» он занимался семиологическим анализом бытовых вещей - таких как пища, автомобиль, детские игрушки. У них двойственная природа, практическая и семиотическая одновременно: они для чего-то служат и что-то значат. «Например, пища служит для еды - но она также служит и для значения »^г, «у вещи всегда есть смысл, который не покрывается ее применением» (наст, изд., с. 418); для социализированных, пусть даже сколь угодно функциональных вещей «любая функция является как минимум знаком себя самой» (наст, изд., с. 298). В этом случае вещь соотносится с кодом языкового типа, есть возможность высказать ее значение с помощью языка. Оттого-то даже чисто фиктивная, нереальная псевдофункциональность модной одежды («платье для коктейля», «для отпуска на Таити» и т.п.) стала для Барта счастливой находкой: ведь здесь язык открыто поддерживает своими категориями бытовую вещественность одежды. Обобщением подобных «псевдореальных» кодов, на самом деле вещественных лишь по субстанции означающего, а во всех остальных отношениях строго следующих языковой модели, явился знаменитый тезис Барта, впервые высказанный в «Основах семиологии», а затем повторенный в «Системе Моды»: «Не служит ли слово неизбежным посредующим звеном любого знакового образования? [...] А потому, возможно, следует перевернуть наоборот формулу Соссюра и заявить, что семиология сама составляет часть лингвистики» (наст, изд., с. 33). Многие «производные», невербальные системы, такие как система Моды, допускают перевод на словесный язык, и даже более того, сами практикуют его, то есть

¹ Избранные работы, с. 233 («Литература сегодня», 1961). Ср. в наст. изд. статью «К психосоциологии современного питания» (1961).

перекодировка имеет место не только при научном исследовании культуры, но и непосредственно в ее практике - когда, например, модные журналы описывают одежду, а реклама создает привлекательные образы вещей.

Второе средство для проверки семиотичности объектов культуры - это как бы негативная проверка, поиск тех предельных моментов в жизни знаковых образований, когда те утрачивают свою знаковость, когда их смысл «приостанавливается». Функциональные вещи почти всегда наделены смыслом, кроме сугубо экспериментальных импровизированных вещей (да и то им быстро присваивается некий смысл - хотя бы смысл «бессмысленности»), но зато в некоторых коммуникативных и социализированных объектах можно иногда проследить моменты незначительности. Для бытовых вещей это их «экзистенциальное» состояние, порой переживаемое человеком и нередко воссоздаваемое в литературе и искусстве (в «Тошноте» Сартра, в пьесах Ионеско и т.д.). Для фотографии это так называемые «травматичные» снимки: «"мифологический" эффект фотографии обратно пропорционален ее травматическому эффекту» (наст, изд., с. 392)¹. Травматичные снимки напрямую нацелены на телесное переживание; к нему же могут отсылать и другие визуальные сообщения, например рекламные, где содержатся фантазматические мотивы фрагментации тела: «Поэтому в рекламе следы эротики можно найти не в фотографиях красоток и плейбоев, а в том очень сдержанном фетишизме, когда порой некоторая часть человеческого тела вдруг выделяется - губы, рука, ступня, нога, шевелюра» (наст, изд., с. 454). Человеческое тело трудно свести к состоянию пассивного материала, носителя культурных значений; это старается сделать с ним медицина или Мода («Представим себе (если возможно) женщину, покрытую бесконечной одеждой, которая непосредственно соткана из всего, что говорится в модном журнале, - ведь эта бесконечная одежда дается через посредство бесконечного текста» — наст, изд., с. 77), но тело оказывает сопротивление культуре и семиотике, образуя предел, за которым кончаются знаки.