По словам Барта, «можно представить себе градацию различных обществ по степени «откровенности» их семантических систем» (наст, изд., с. 319). Именно откровенность, эксплицитная выраженность всех передаваемых сообщений служит ему критерием моральной оценки знаковых систем; а они у него всегда оцениваются, даже при нейтрально-методическом описании. Например, дорожный знак представляет собой «абсолютно откровенное сообщение, оно не изображает из себя не-сообщение, оно представлено именно как сообщение» (наст, изд., с. 425), такой знак не маскируется под простую функциональную вещь. Откровенной знаковой системой является и реклама, где «вторичное означаемое (рекламируемый товар) всегда выставлено напоказ» (наст, изд., с. 414). Видимо, именно из-за своей своеобразной «честности» реклама столь часто привлекала внимание Барта: ей посвящены статьи «Рекламное сообщение» (1963), «Общество, воображение, реклама» (1968), а в немалой части также и «Семантика вещи» (1966) и «Риторика образа» (1964)². При всей своей корыстной заинтересованности, рекламное сообщение побуждает аналитика не только к критическому разбору, но и к ироническому жесту «сотворчества», в котором оно будет переживаться «не как фатальность, а как цитата» (наст, изд., с. 455). В предельном случае «откровенная» знаковая система смыкается с прямым социальным делом, которое уже ничего не означает, а потому и ничего не скрывает. В заключении про-¹ Исключение, относящееся к «досемиологическому» периоду его творчества, составляют немногочисленные разборы собственно политических дискурсивных систем - таких, как официальная колониальная риторика или демагогия фашизоидного популиста Пужада в «Мифологиях».

п

" Русский перевод последней статьи см.: Избранные работы, с. 297-318. 8

граммной статьи «Лингвистика дискурса» (1970) Барт предлагает рассматривать его как высший уровень интеграции языковых единиц, позволяющий описать «в семиотических понятиях [...] тот момент, когда система соединяется с социально-исторической практикой» (наст, изд., с. 462). Не совсем понятно, как автор мыслил себе этот парадоксальный жест -описать на языке системы именно то, что этой системе уже не принадлежит (не вполне принадлежит); но в любом случае его этические ориентиры предельно ясны - дело, нацеленное на прямой практический результат, расценивается как этически доброкачественный объект, в отличие от всегда двусмысленного языка, который в лучшем случае может быть, подобно знакам Моды, лишь «проникнут мечтой о действии» (наст, изд., с. 255). Можно определить и второй этический предел знаковых процессов, где они теряются уже не в плотности социального действия, а в неуловимости чисто субъективного представления, - это образ. Правда, в своих семиологических работах Барт чаще всего называл «образом» социализированный коммуникативный объект (скажем, визуальное изображение, функционирующее в процессе общения); в эссеистике 70-х годов это слово, не утрачивая исходного смысла, стало означать также и другое - внутреннее индивидуальное (само)представле-ние, не доходящее до социализации¹. Строго говоря, как чистой, внезнаковой практики, так и чисто индивидуального образа не существует, это предельные, идеальные точки; в частности, сам Барт признает, опираясь на данные современной психологии, что «не бывает восприятия без немедленной категоризации [... ] фотография в самый момент своего восприятия уже вербализуется» (наст, изд., с. 389). И все же тройственная оппозиция «образ - знак - дело», отчасти аналогичная старинной бартовской оппозиции «стиль - письмо - язык»², помогает понять то место, которое занимает знак на оси его этических координат. Знак сходен с делом своей дискретнос-