Критерием сближения этих дискурсов служит для Барта опять-таки процесс чтения - чтения свободно-мечтательного, ломающего стереотипы и перегородки между разными коммуникационными системами.

Словарь, казалось бы, не имеет ничего общего с визуальным образом (если не считать возможных иллюстраций), он четко членится на статьи, а описание каждого слова - на отдельные значения и семантические гнезда; и все же потенциально бесконечный характер его чтения нейтрализует его моментальные, частные смыслы, нарушает устойчиво-неподвижные связи между означающими и означаемыми, и получается Текст как пространство текучего смысла, безостановочной деятельности, осуществляемой во многих измерениях, - несомненный предшественник компьютерного «гипертекста», до реального появления которого Барт не дожил всего одного десятилетия.

Тем более показательно для мышления Барта - критика и моралиста, - что в финале статьи после эйфорических и дисфорических функций словаря упоминается его этическая функция, прояснение и гармонизация языковых отношений между людьми: «...раз уж конфликты между людьми неизбежны (как нас в том уверяют), то пусть хотя бы они никогда не вспыхивают из-за словесных недоразумений [...] к такой музыке языковых отношений и призывает нас хороший словарь» (наст, изд., с. 503)¹. «Ответственность форм» продолжала заботить Барта до конца жизни, и мысль о ней присутствует даже в самых утопических мечтаниях о текстах, способных в ходе творческого чтения преодолеть собственную знаковость.

Анализ бартовского «семиологического проекта» показывает, во-первых, открытый, разомкнутый характер той науки о знаках, которую Барт строил со второй половины 50-х годов, а затем, с конца 60-х, принялся решительно перестраивать: эта наука взаимодействует не только с породившей ее лингвистикой, но и с этикой, логикой, социологией, стремится не просто давать технические описания знаковых систем, но и систематически соотносить их с ситуациями индивидуальной и социальной жизни. Во-вторых, этот проект отличается научной строгостью и ответственностью, ¹ Ср. название недавно опубликованного (в 2002 г.) курса лекций Барта в Коллеж де Франс (1976-1977): «Как жить вместе».

самокритическим стремлением искать и оговаривать границы собственной релевантности, отделять в мире «знаковое» от «незнакового», избегать безоглядного пансемиотизма. В-третьих, важнейшей проблемой этой науки оказывается соотношение дискретного знака и континуального образа, понимаемого то как предел семиологии (в смысле образа чисто психического, индивидуального), то как один из ее важнейших объектов изучения (в смысле визуального икони-ческого знака)¹.

Область культуры делится границей на две части - дискретную и континуальную, собственно знаковую и образную. В этом смысле переход Барта на рубеже 60-70-х годов «от науки к литературе» может трактоваться как переход по другую сторону указанной границы. Такая замена научного проекта на литературно-утопический, связанный с гедонистическим чтением сверхзнакового Текста, вытекала из сознания ограниченных возможностей и внутренних противоречий теории знака, которую не удавалось вполне адекватно описать на языке дискретной логики. Личная эволюция Ролана Барта и превратности его посмертной репутации, быть может, представляют собой что-то вроде уменьшенной модели общей интеллектуальной эволюции современной эпохи (ср. отступление от собственно семиотической парадигмы ряда других ученых - например, большинства советских теоретиков из Тартуской школы). «Скоротечность» семиологии, прозорливо отмеченная на последних страницах «Системы Моды» (наст, изд., с. 325), возможно, представляет собой ее конститутивную черту; но именно поэтому есть основание и предполагать, что рефлексия о знаках, сегодня в немалой степени утратившая былое обаяние, может вновь вернуться из забвения - с той эфемерностью и вместе с тем серьезностью, которую Ролан Барт обнаружил в Моде.