— Постараюсь вам помочь,— сказал он мне. Вечером он принес мне на спектакль специальный фрачный костюм.

— Но он мне страшно велик,— сказал я Воробьеву.

— Вот и хорошо,— ответил он мне,— вы в нем неуклюжий человек, военный в непривычном штатском костюме.

Держитесь только как военный в этом фраке и тяните брюки вверх через живот. Попробуйте!

Я не сразу решился пойти в этом костюме на публику, но он меня уговорил. И что же? Я вдруг почувствовал себя Популеску!»*

Нет человека на земном шаре, перед которым не возникала бы при упоминании Чарли Чаплина маленькая щупленькая фигурка, утонувшая в огромных штанах и растоптанных, не по росту, больших штиблетах. Котелок, усики и тросточка говорят о преуспевании, но какое мы испытываем грустное разочарование, когда наш взгляд скользит по мешковатому сюртуку и спадающим на ботинки «чужим» штанам! Нет, не удалась жизнь! Так талантливо обыгранные, построенные по контрасту части одежды создавали незабываемый по убедительности и силе воздействия образ, ставший уже символом не только «маленького человека», но и его исполнителя — Чарльза Спенсера Чаплина.

В театре проходится тщательно и внимательно изучать «жизнь» и «поведение» вещей, уметь подобрать их таким образом, чтобы их сочетание вызвало определенное ощущение и ассоциации.

Костюм Чаплина говорит об этом самым красноречивым образом. С костюмом работают. Его «обживают», «старят», «изнашивают». Это тоже своего рода психологическая работа с костюмом, одно из реальных средств «оживления» и «одухотворения» костюма.

«ОБЖИВАНИЕ» КОСТЮМА

В книге «Сам о себе» И. В. Ильинский рассказывает о создании костюма для фильма «Процесс о трех миллионах»: «Оказалось, что не так легко найти рваный костюм, шляпу или кепку. Если же рвать эти вещи нарочно, то не получалось настоящих "художественных" лохмотьев. Приходилось класть костюм на камни и камнями же терпеливо бить по тем местам, которые должны быть изношены...» Но результат оказался более чем удовлетворительный... «После съемки у Воронцовского дворца,— рассказывает актер,— я поехал домой один на катере. В Ялте на портовом базарчике один из торговцев вообразил, что я у него украл с лотка кусок брынзы. С одной стороны, я обрадовался, что меня принимают за вора, но когда подошел ко мне милиционер и повел в милицию, то тут уж пришлось отказываться от своей роли. Несмотря на мои заверения, что я артист, мне не поверили»**.

В тех случаях, когда даже новые костюмы должны быть новыми, их следует прописывать, пульверизировать цветом. Ведь на сцене искусственное освещение, актер загримирован, краски его лица ярче и грубее, чем в жизни, декорации написаны красками, и «настоящая» ткань костюма блекнет, делается безжизненной, бесцветной.

Трудно представить себе все операции, которым может подвергнуться костюм для сцены. Правильно исторически сшитые и прописанные костюмы для спектакля «Ревизор» на сцене театра вдруг оказались «новенькими», «непригнанными» к актерам, современными. Пришлось их полить водой и в мокром виде прилаживать на манекенах. В результате появились заломы на рукавах, лацканы фраков помялись, спины ссутулились, «сжились» со своими владельцами. Так достигается правдивая психологическая выразительность костюмов.