Ожерельем назывался стоячий и распластанный на плечах воротник, т.е. окружающий («О» — горло — жерло). Лента ткани атласного полотнища расшивалась жемчугом, шелками и украшалась аламами — накладками, крепилась на картоне, подшивалась киндяком и, будучи жесткой, посредством шнура (мутовы-ся) сплеталась с краем горловины одежды. Мужское ожерелье расшивалось в «шахматы», женское — ворефидь — полосами. В записи 1643 года—«ожерелье жемчужное названо во-рефидь, пуговицы золотые, цена 150 руб.». Как замечает Забелин, ожерелье (воротник) представляло наиболее дорогостоящее и декоративное убранство, к тому же закрывающее шею, что при повышенном требовании целомудренности в одежде особо важно. Ожерелья низанные носились только девушками, но все женщины имели серьги с кольцом ушным и висящей булавкой с камнем или в форме колт. Отдельными украшениями были запоны — застежки и булавки для скалывания — и браслеты. Все это хранилось в особых ларцах, именовалось кузнью, потому как было металлическим, кованым, «...в уборном ларце кроме белил румян и сурмил и клею для подклеивания волос, особенно бровей, хранились, по всей вероятности, и особые снадобья, необходимые для возвышения всяческого телесного благолепия и красоты, как то: умывания, ароматы или водки (духи), помады.

Совсем убранная, наряженная и изукрашенная красота прятала свое лицо под фатою, тонким сквозным покрывалом огненного цвета»"', через которое можно было видеть всех, но лицо, спрятанное под ним, никто не видал. Покрывало расшивалось жемчугом, делалось из узорных индийских набоек, арабских миткалей и камок индийских. Наброшенная на голову, завязанная под подбородком двумя кистями, фата закрывала лицо.

Обувь. Даже башмаки были полны узорного украшения — кроенные из бархата и атласа и сафьяна, где швы, голенища расшивались жемчугом, а каблук обивался золоченным серебром и дорогими каменьями. С башмаками носили ичегды — сафьяновые кожаные чулки,— которые отдельно употребляли дома, пришивая к ним мягкую подошву. Олеа-рий говорит, что женщины (преимущественно девушки) носили башмаки с очень высокими каблуками (вышиною в четверть аршина), так что носок едва касался земли. «У Дюка Степановича были сапоги зелен сафьян, под пяту пяту воробей пролети, о пяту пяту яйцо прокати»**.

Идеал женской красоты. Уникальность царственной личности и всего придворного персонала, естественно, сформировала и свой идеал, свое представление о красоте с позиций престижных социальных привилегий. В среде царского терема и боярских хором, как и в самой бедной крестьянской семье, идеалом были физически здоровая девушка, пригожая, с белым лицом, с долгим волосом, черными соболиными бровями... «Здоровый» — на низшей ступени социальной лестницы подразумевал рождение детей и воистину богатырскую силу той безответной жизни труженицы и покорной мужской воле исполнительницы, воспитательницы и кормилицы в едином лице, которой держалась основа жизни крестьянской семьи.

В этих условиях дородность—как синоним здоровья — была только идеалом. И по сей день в деревнях Вологды, Кирилова, Белозерска старые женщины восхищают своей худощавостью, дисциплиной труда и распорядка дня. А свидетели более давнего времени — одежда, и в частности рубахи,— всегда поражают малостью объема манжета, характеризующего величину запястья. Другое дело, царские и придворные одежды. Там этот же идеал, развиваясь в изолированной среде, в резервации терема и светлицы, ограниченный в физической деятельности и оставляющий только религиозные отправления и некоторую часть рукодельных «измышлений», взрастил дородность и неподвижность как проявление привилегированного состояния. Мнение иностранцев носит несколько карикатурный характер и затрудняет определение меры объективности... «Здесь любят низкие лбы и продолговатые глаза, для того стягивают головные уборы так крепко, что после не могут закрыть глаз, так же как наши женщины не могут поднять рук,— говорит англичанин Коллинз.— Маленькие ножки и стройный стан почитаются безобразием. Красотою женщин они считают полноту. Худощавые женщины почитаются нездоровыми, и потому те, которые от природы не склонны к полноте, предаются всякого рода эпикурейству с намерением растолстеть...»